пейринг – Бригадир-Алегатор (Стройбат) музыкально-визуальный костыль http://www.myspace.com/stroibat

рейтинг – R-15

варнинг – ненорматив

Денег за выступление дали ровно в два раза меньше, чем обещали. Злой Алегатор кровожадно пошевелил усами и послал орга на хуй, Бригадир молча показал фак, а Скам – было видно по одухотворенной роже – стал срочняком прикидывать, где бы надыбать бабла. Традиционно распитие алкогольных напитков и обсуждение владельца клуба, промоутера и организаторов – общий вывод – ПИДАРАСЫ БЛЯТЬ!!! – непредсказуемо завершилось на какой-то помойке в районе Северного.

Смеркалось. Прямо посреди вдохновенного и по нетрезвости раздумчивого алегаторского монолога про пидарасов и как из них выбить бабло из-за горки мусора послышался шорох, и пред карие, синие и серые очи явился смышленый карапуз лет шести-семи. О его смышлености говорила сумка с огрызками цветмета, которую карапуз при виде трех пьяных мужиков неуловимым жестом спихнул куда-то в кусты. – во, пацан, я о том и говорю, что пидарасов надо ненавидеть, скажи ему, Бригадир. Бригадир, по ходу, сказать уже ничего не мог. Он тихо сидел на жопе и идеологично разглядывал темное небо, боясь опустить голову к долу, дабы не проблеваться.

 - пацан, знаешь, кто такие пидарасы? – не унимался Алегатор, щуря и без того узкие глазки. Карапуз покачал головой.

- ну, это такие плохие люди, которые всех наебывают и объебывают.

- или просто в жопу ебут, – меланхолично добавил Скам. – не, то геи. Хотя, и они тоже пидары. Так вот, пацан, пидаров надо ненавидеть.

- а как это – в жопу ебут? – поинтересовался пацан, с облегчением понимая, что никто у него ничего отнимать не будет. Алегатор попробовал было объяснить на пальцах – и своих, и Скама, но запутался. Было решено показать в натуре. Ради великого дела просвещения молодежи Бригадира было решено частично разбудить и так же частично, на полголовки, выебать – ну, чисто для демонстрации. Скам обломался – орудие пролетариата не хотело вставать по гудку на комбинат ебли. Выручил Алегатор, славно подрочив на почти спящего, умильно свернувшегося калачиком Бригадира. Оголив бледный бригадировский бульдозер, Аллигатор хотел было ловким плевком угодить на головку хуя. Плевок улетел глубоко влево. Насухую не лезло, да и Бригадир стал грубо матюгаться, пытаясь вырваться и отымать всех в жопу сильно, но аккуратно. Пацан, до сих молча и заинтересовано следивший за разворачивающимся перед ним действом, эпизодически ковыряя в носу, сказал, что видел где-то тут ведерко с солидолом.

- и какой же индустриальщик не любит солидол? – риторически спросил Скам, возвращаясь из темноты с сим ведерком. Намазывать на хуй солидол – удовольствие стремное, да и болезненное, так что непосредственно с еблей было покончено в рекордные сроки. И хотя сначала влазило откровенно со скрипом даже с солидолом, тем не менее Бригадир сцепил зубы и велел пацану строго запомнить, кто такие пидары – второй раз показывать уже никто не будет. Пацан с умной рожей кивнул. Некоторые дополнительные сложности вызвала необходимость утихомиривать разошедшегося Алегатора, которому было откровенно похуй, кого ебсти во имя идеологии и обиженного собственным нестояком Скама.

Потом до всех резко дошло, что дизеля, того и гляди окажется, что уже не ходят, поэтому, вручив карапузу октябрятский значок и повелев всегда ненавидеть пидарасов, рванули со свалки, шатаясь, поблевывая, воняя солидолом, почесывая начинающие распухать яйца и скользкую жопу.

Пацаненок недоуменно смотрел им вслед. Эти трое делали примерно то же, что и его папа Костя и папа Саша, только зачем-то вымазывались в солидоле вместо вкусно пахнущего клубничкой геля, и не пользовались такими смешными резиновыми мешочками. Папы говорили, что ими надо пользоваться обязательно. И что те, кто ими не пользуются – плохие пидарасы. Наверное, как эти – хотя, эти пидарасы хорошие, вон, металл не отобрали, – подумал пацан, прицепил значок и стал понемногу выбираться со свалки – хотя в Екатеринбурге темнеет рано, по-любому было уже поздно.

by Ketzer

Грач

Ну и ладно, думает Франк, когда Бликса сообщает: их творческие пути отныне идут в диаметрально противоположных направлениях. Не больно-то ему, Франку, этого и хотелось. Он, в общем-то, сам сделал первый шаг в сторону, перестав появляться на репетициях. А толку было там появляться? Бликса сидел с потерянным видом, ныл, что ничего не может написать, что всё не так и что всё кончено. Унру, впрочем, утверждал, что это у него временное, но Франку Бликса в любом случае уже осточертел и заодно засел в печёнках. Хотя когда тебя вот так вот выгоняют из группы, которой ты отдал свои лучшие годы, всё же обидно. Обидно, что сам не успел уйти первым.
Впрочем, Франк думает, что ну и ладно, Бликса сам потом будет жалеть. Где он найдёт ещё одного такого дурака, готового стучать по железу с утра до вечера в качестве аккомпанемента к его сомнительному, в общем-то, вокалу? Но страшная правда в том, что Бликса нашёл, подозрительно быстро нашёл, подозрительно быстро записал альбом, подозрительно быстро поехал в тур и Франк подозрительно первым купил билет на берлинский концерт. Я просто хочу посмотреть на нового дурака, вот и всё, так он себе сказал.
Бликса замечает Франка в толпе самым первым. Знакомые лица, бросает он Унру, вот уж не думал, что старина Айнхайт тут появится. Наверное, хочет посмотреть на Руди, замечает Унру в ответ, оторвавшись от настройки бассфедера. Руди делает вид, что не слышит всего этого. Ему и без того трудно. Тут такая куча металлолома, и что со всем этим делать, спрашивается? Репетиции в студии – это хорошо, но эти трое за пятнадцать с лишним лет так сыгрались, что и без репетиций покажут класс. И Йохен тоже как родной – так мрачно думает Руди, конечно же, все они из одного поколения, а что делаю тут я? Мне и без того трудно. Без того, чтобы на меня приходил смотреть тот, кого я замещаю.
Ну и ладно, думает Франк, неважно, что нашёл. Всё равно такой класс, как в 80-х им уже не показать. Тогда нас было пятеро, пять крутых парней, пять любящих своё дело людей – теперь их осталось всего трое, плюс два наёмных работника, иначе и не скажешь. Нет, против Йохена Франк ничего не имеет, Йохен хороший мужик. Йохен не стучит по железу как оголтелый. Ну и ладно, думает Франк, лучше, чем он сам, всё равно никто не сможет. Но ему приятно и чуточку тоскливо сжимает сердце, когда в толпе зрителей раздаётся выкрик: «Где Айнхайт?!» – и Бликса вынужден неловко отшучиваться.
После концерта Бликса и Алекс раздают автографы. Айнхайт, неожиданно вскрикивает Хаке, эй, старина, иди к нам! Франк в сердцах бросает на пол билет – всё-таки заметили – и не успевает уйти, потому что теперь автографы просят ещё и у него. Я больше не в группе, ворчит он, отвяжитесь вы все, пошли отсюда к чертям собачьим. Бликса исчезает, а Алекс уже рядом и тянет его за рукав: пойдём, поздороваешься с парнями! Я познакомлю тебя с Руди, ты же за этим пришёл, правда? Хаке проявляет необычную для него проницательность.
За сценой Руди дует на саднящие после концерта пальцы, курит одну сигарету за другой и устало поводит плечами. Когда он видит Франка, мир, кажется, на секунду замирает, и только они стоят друг перед другом, а тяжёлый взгляд Айнхайта буравит Руди насквозь. Пальцы Руди тонкие и горячие, и от сильного рукопожатия ему ещё больнее. Пусть знает, думает Франк, что значит быть барабанщиком в этой группе. Это не мороженым на улице торговать. От волнения – и боли в стиснутых лапой Айнхайта пальцах – Руди криво улыбается, лишь уголком губ, а Франку кажется, молоденький заносчивый барабанщик смеётся над ним, смотрит свысока. Ну конечно, сердито ворчит про себя Франк, не всем же даётся такое смазливое личико. Кто-то в мире должен быть похож и на корнеплод. Зато ты, ты похож на… да хоть бы и на грача, решает Франк, когда на ум вдруг приходит эта странная манера Руди вертеть головой туда-сюда, следя за тем, по чему сейчас стучат его палочки. Вот именно, решает Франк. Мерзкий самодовольный грачонок.
Неожиданно для самого себя он покупает билет и на следующий концерт, но в дополнение к билету – тёмные очки. Ради того, чтобы бывшие товарищи его не узнали, Франк даже меняет застиранную зелёную майку на тёмный свитер. Сегодня он будет Франк Мартин Штраусс, а Айнхайт пусть остаётся ворожить над звуковыми дорожками в своей студии. Смазливая физиономия грачевидного барабанщика перестаёт раздражать, как только Франк закрывает глаза, чтобы слушать музыку. Ну и ладно, думает Франк, ну и ладно, что они вовсе не страдают без меня.
Он продолжает лгать журналистам. Нет, я не слежу за творчеством группы. Да, мне действительно безразлично, что с ними происходит. Наши с Бликсой пути давно разошлись. Вот только журналистов и интервью всё меньше и меньше, а Бликса тем временем пишет новый альбом, и вот уже и тур на подходе, а того барабанщика всё не спешат госпитализировать со стёртыми в кровь, перебинтованными руками. Ну и ладно, думает Франк, иногда приходится признать то, что ты – не единственный на свете хороший барабанщик. Всегда должны быть такие вот рудольфы, чтобы обслуживать эксцентричные замыслы всяких там бликс, пока настоящие творцы занимаются тем, чем хотят.
Третий без него альбом публика встречает восторженным повизгиванием. Франк, упаковавшись в неизменный свитер, заслонив глаза тёмными стёклами, отправляется в Дворец Республики. Ленивая грация чересчур раздавшегося в пространстве бывшего коллеги больше не производит на него впечатления. Люди стареют вместе со своей музыкой, приходится мириться с такими вещами. Объективная реальность. Приходится смириться и с тем, что, уходя после концерта, вдруг сталкиваешься с этим надменным барабанщиком, и он, по-птичьи наклонив голову, действительно до обидного похожий на смешного взъерошенного грача, неожиданно узнаёт тебя, но не решается сказать, что узнал. И Франк просто снимает очки и просто говорит: да, это я, я слежу за тобой, разве ты не знал? А молоденький грачик только улыбается вдруг и лезет пожать тёплыми пальцами мозолистую ладонь Айнхайта, снова ставшего собой без этих дурацких очков.
Из буклета к четвёртому альбому – когда приходится признать, что группа действительно функционирует без него, что Франк не нужен и отброшен, что Франк ушёл, что Франк забыт, – он вырезает фотографию своего грача. Там крылья, настоящие железные крылья, того и глядишь раскроются во всю ширь страницы, и взгляд, от которого жарко. Угловатый заморыш превратился в большую красивую птицу, так думает Франк. Иногда приходится отступать, чтобы дать место другим.
Франк прячет фотографию в бумажник и больше не покупает билетов на их концерты.
Франк знает: есть вещи, которым лучше не случаться.

статья,http://www.gay.ru/art/music/singer/foreign/psychic_tv2005.html глуповатая (больше уделяется внимания «скандальным» выходкам, нежели творчеству, к тому же аффтар помешан на сиськах), да и инфа немного устаревшая, но зато кратко и не так сухо, как в той же Википедии.

и еще одна
http://www.gay.ru/art/music/singer/foreign/psychic_tv2005.html

еще немного про PTV
http://www.zvuki.ru/R/P/12087

- Дальше не пройдем по темноте, привал.
Полчаса на раскапывание снега и установку палаток, еще полчаса на армейский паек, невесть как раздобытый Кнезом, и изрядно остывший чай с лакомой долей коньяку «для сугреву». Ветра не было, но мороз перевалил за тридцать. Закостеневшее от напряжения тело требовало вытянуться в полный рост, обезумевшие мысли порхали в голове как рой ошалевших бабочек. Если Иван ошибся, то не исключено, что положение, в котором они сейчас находятся, скоро покажется им вершиной комфорта.
Фрас с недовольным кряхтением заполз в спальный мешок.
- бррр… холодина какая.
- ну… вам, альпинистам, можно бы уже и привыкнуть, – не упустил случая подъебнуть его Новак. Судя по тому, что рассказывал неугомонный Милан, Эверест неоднократно был попран его ступнями, хотя все лайбаховцы точно знали, что выше скалистого уступа высотой метров в пять, Фрас никогда не забирался. И сегодня, когда проводник предложил сократить путь по горам, вокалист поспешно отговорился насморком под всеобщее глумливое хихикание – предложение было явно на слабо, потому что машину с техникой и реквизитом точно не протащишь методами скалолазания.
- поговори мне еще, – проворчал Милан и завернулся в спальник с головой.
- хехехе.
Проснулся Фрас часа в четыре от холода и сопутствующих ему желаний физиологического характера. Тело болело, как будто весь прошлый день он не сидел в машине, а грузил самосвалы, как во времена бурной молодости. Еще восемь часов пути. И Сараево. Блокированный на четыре года город, живущий, как верблюд, за счет своего горба, собственными предвоенными накоплениями, изнуренный боями, мечтающий уже не о победе, а о покое. И если Новак ошибается…
Не долго думая, Милан вернулся в палатку, растолкал Ивана, безжалостно вырвав его из сладких объятий предутреннего сна.
- Еще не поздно вернуться. Ты понимаешь, что в случае чего мы застрянем там на непонятно сколько времени? Осада уже идет четыре года, и если Милошевич, Туджман и Изетбегович не договорятся, то продлится еще столько же.
- Я что, по-твоему, сам жить не хочу? – Новак несколько раз сонно моргнул. – Все проверил, хотя какая-то доля риска остается. Как всегда. Если мы приедем позже, то станем тупым шакальем, пытающимся ухватить ошметки растерзанного народа. Надо там быть сегодня, сейчас. Успокойся ты, все нормально. – Иван похлопал Фраса по плечу, – Залазь давай ко мне, пару часов еще поспать можно.
- Ух, как тепло, – приятно вздрогнул Милан, прижимаясь к расслабленному спросонья Новаку.
- Э, рядовой, отставить, в третью мировую поиграем потом, – Новак зевнул, – на импортной земле. Интересный будет жизненный опыт – никогда раньше не трахался в осажденном городе…

На таможне их уже ждали. NSK все более становится силой – резюмировал Фрас, глядя, как почтительно таможенники листают их паспорта и с неким томительным недоумением оглядывают их концертный реквизит. Неизвестный информатор Новака постарался и тут.
- Рисковые вы ребята, – протянул вооруженный автоматом /а автоматец-то у тебя америкосовский, подметил Эрвин/ лейтенант. – Война все-таки.
- Скоро закончится, – убедительно проговорил Фрас – было бы неплохо, если бы он сам чувствовал эту убежденность.
Лейтенант покрутил головой – проехали.

Играть должны были в Национальном Театре на следующий день. Пока добирались на машине до отеля, все четверо молчали, разглядывая окруживший их город. Признаки деградации социума, тем более явные, что их наличие не осознавалось самими жителями. Результаты бомбежек, издевательское предупреждение о которых транслировалось по всем оставшимся каналам телевидения и радиостанций. Пустые витрины, заброшенные частные домики, потрескавшийся асфальт. Тут живут люди. Сама атмосфера города – смесь усталости от этой четырехлетней осады и отчаяния. И сквозь все это – сполохами – надежда на маячащее на горизонте Дейтонское соглашение.
- Они его подпишут, – Эрвин хлопнул ладонью по приборной доске. – Потому что не могут не подписать. Хуже, чем это – не бывает.
- Я иногда радуюсь, что NSK – все же виртуальное государство, – криво улыбнулся Новак.

На следующий день отощавшим от безработицы журналистам культурного профиля организовали пресс-конференцию. Новак ладно-складно вещал о принципах NSK и культурного тоталитаризма, все остальные, пофотографировавшись, отправились к месту выступления. Что бы не рассказывал там Иван, никто не обращал внимания на его логические выкладки и силлогизмы. Сам факт приезда группы, пробравшейся зимой через горы для того, чтобы дать единственный концерт, затмевал любую идеологию.
- Непременным продуктом капитализма является война, – вещал Новак. – Результатом преобразований последних лет в Европе стала и эта война. И именно этой войне, которую мы считаем не локальной, а европейской, посвящен альбом NATO. Мы искали для него такие песни о войне, которые бы только показывали ее, не неся в себе никакой морали.
Да, никакой морали, усмехнулся Фрас, вспоминая диковатую ночь в гостиничном номере. Принципы растворения личного в коллективном сознании способны доставить немало приятных минут, а притупленное глобальным напряжением города чувство самосохранения стимулирует то, что Новак как-то раз метко назвал «тоталитарным сексом».

- Подписали! Подписали!
Ликующий вопль одновременно раздался из полутора миллионов глоток. Люди выбегали на заснеженные грязные улицы, обнимались с первыми попавшимися такими же счастливыми людьми. Надежда, еще вчера едва выживавшая под долгой изнурительной осадой, сейчас расцвела ослепительным светом на лицах: все они стали чем-то похожи, как похожи все счастливые. Первый концерт в мирном Сараево. Может быть, через несколько лет кто-то циничный глупо усмехнется – первыми выступившими стали милитаристы со свастикой на флаге. А пока… А пока люди плакали от радости, и эйфория в зале перехлестывала за край. Милан никогда не встречал такого отклика на свой голос – отклика счастливых людей. Освобождение и Laibach в их сознании теперь неразрывно сплелись, и гимн независимого государства они будут мысленно пропевать голосом Фраса. Коробка с паспортами NSK быстро опустела – их не считали, поэтому никто точно не мог сказать, сколько было роздано – 300, 350 или 400. Словами Эдвина Стара – кому служит война?

Через день все четверо лайбаховцев, плюс водитель, покидали страну через тот же таможенный пункт.
- Пошли люди? – тихонько поинтересовался Новак у все того же лейтенанта.
- Да вот… двоих уже пропустили по вашим паспортам.
- NSK? – Милан удивленно воззрился на таможенника.
Тот гоготнул.
- Ну так по своим они выехать не могут, государства Боснии уже формально нет. А у вас там одна такая печать стоит хитрая… Итальянская… а NSK… Ну, подумаешь, еще одно государство на Балканах.
- Могли бы и больше тогда паспортов взять, – мгновенно возмутился Фрас.
- Не могли, больше не было готовых, – виновато развел руками Кнез. – И так почти четыре сотни людей смогут нормально где-нибудь устроиться.
- Так что, ребят, свой вклад в мирное Сараево мы внесли. – резюмировал Иван, – Милан, а ты побереги силы – обратно точно своим ходом в горы полезешь…

Das vierte Thought

I want to take you
In my arms
Forgetting all you couldn’t do today…
Depeche Mode

Из комнаты снова доносится приглушенный грохот разбившейся о стену чашки и яростный крик. Чуть поморщившись, Бликса делает еще один глоток пива. Если так пойдет и дальше, в доме вообще не останется посуды. Хорошо, что хотя бы пиво можно пить прямо из бутылки. Вот только Нику на это плевать. Ему на все плевать, когда заканчивается героин. Это естественно. И никакой, даже самый сговорчивый дилер, не даст ему забесплатно даже полграмма. Это тоже естественно.
Спустя некоторое время он появляется на кухне с телефоном в руках. Собрать и выкинуть осколки ему, похоже, в голову не пришло.
- Чертов сукин сын, – рычит Ник, забирая у Бликсы бутылку и жадно прикладываясь к горлышку, – откуда я возьму ему столько денег на этот гребаный порошок?! В конец уже зажрался, скотина…
Швырнув трубку на стол, он мрачно смотрит на Бликсу. Тот молчит, а когда Ник уходит обратно в комнату, со вздохом берет телефон и набирает номер. После второго гудка ему отвечают.
- Привет, Марк. Хорошо, что ты в Берлине…
Хорошо, конечно, хотя Бликса предпочел бы, чтобы его бывшего любовника все-таки не оказалось дома.
- И почему же? – холодно осведомляется Марк.
- Тут такое дело…
- Бликса, слушай, я занят, – резко говорит он, – а если у тебя проблемы со своим австралийским дружком, то я ничем помочь не могу.
- Да не у меня с ним проблемы, – в отчаянии восклицает Бликса, – а у него с наркотиками. У тебя нет каких-нибудь знакомых, через которых можно героин достать? Только очень срочно… и желательно бесплатно…
Немного помолчав, Марк тихо смеется, и от этого смеха Бликсе становится не по себе.
- Героин. Восхитительно. Ну, что ж, я тебя предупреждал. Срочно, говоришь?.. Ладно, записывай номер.
Схватив со стола бумажную салфетку, Бликса пишет на ней цифры берлинского телефона.
- Только звони сегодня. Завтра он может уже уехать.
- Хорошо, спасибо… Марк, а кто это?
Снова смех.
- Дэвид Гэхан. Он тебя отлично помнит. Всего хорошего.
Бликса хочет сказать еще что-то, но Марк уже положил трубку.

- Ты уверен, что этот парень может помочь?
- А мне откуда знать? Я видел его два раза в жизни. Марк когда-то говорил, что он колется не так уж часто, но порошок достать может. Спроси лучше сам.
Раздумывать некогда. Ник нетерпеливо набирает записанный Бликсой номер. Дэйв отвечает, и через две минуты они уже обо всем договариваются.
- Он сейчас придет сюда, – говорит Ник. – Ты ведь не против?
- Делай что хочешь, – пожимает плечами Бликса и возвращается на кухню.
Действительно, какое ему дело, чем они там будут заниматься. Пусть себе ширяются. А его это никогда не касалось.
Вскоре из прихожей уже доносится его голос, мягкий, но глубокий, – ничуть не изменился. Затем хлопает входная дверь, и Ник уводит Дэйва в комнату. Скоро им уже будет хорошо. Кажется, где-то оставалось еще несколько таблеток, но Бликсе сейчас совсем не хочется ничего принимать.

- Значит, ты теперь с Бликсой? – интересуется Дэйв, протягивая Нику наполненный шприц. – Что это с ним такое? Неужели нагулялся?
- Так получилось, – пожимает плечами Ник.
- Жаль, жаль… Даже не вышел поздороваться со мной. Не понравился я ему.
Дэйв смеется и аккуратно вводит иголку себе в вену.
- Будь у тебя столько любовников, сколько у него, – тебе бы все нравились?
- Поверь, Ники, парней у меня было предостаточно. И почти со всеми мне было хорошо.
- И с Бликсой?
Отложив пустой шприц на пол, Дэйв мечтательно улыбается.
- Не говори глупостей. Ты ведь сам с ним трахаешься. Он чертовски сладкий мальчик.
С этим не поспоришь – Ник вслед за Дэйвом вкалывает себе дозу.
- Жаль, конечно, что он не с нами, – продолжает тот, – я бы с большим удовольствием его полапал…
- Ну, не надо, – недовольно отзывается Ник, – может, ты не понял, но он больше не достояние всего Берлина, он теперь спит только со мной.
- Что же, не дашь мне с ним поиграться? – искренне удивляется Дэйв.
Ник качает головой.
- Извини, конечно. Но Бликса ведь не вещь. Он сам согласился быть со мной вместо того, чтобы спать со всеми подряд. И правильно сделал. Так что я не отдал бы его никому, а тем более тебе.
Чуть помолчав, Дэйв окидывает его оценивающим взглядом.
- Интересно, – ровно произносит он, – чем же ты тогда собираешься расплачиваться за наркоту. У тебя же нет денег. Но есть и другой вариант. Ты сам мне не особо нравишься, а вот твою потаскушку я все-таки попользую…
- Ты не получишь его, – хрипло шепчет Ник, – не надо, Дэйв, я заплачу тебе, как только у меня появятся деньги, сразу же! Но Бликсу не трогай…
Дэйв заливается безумным смехом и, внезапно выхватив из кармана какой-то блестящий предмет, наносит ему короткий, но сильный удар в висок. От острой боли темнеет в глазах; Ник падает на ковер и щурится, пытаясь сфокусировать взгляд, чтобы подняться.
Открывается дверь – привлеченный громким смехом, Бликса приходит узнать, что произошло. Увидев любовника, неподвижно лежащего на полу, бросается к нему.
- О, вот и шлюха пришла. Очень кстати.
Дэйв неприятно улыбается и поднимается на ноги, все еще сжимая что-то в руке.
- Жив твой красавчик, не паникуй. И через пару минут ему будет очень даже хорошо. Можешь завидовать.
Стоя на коленях возле Ника, Бликса смотрит снизу вверх и тихо говорит, стараясь, чтобы голос звучал как можно холоднее:
- Я больше не шлюха, Дэйв. Это все в прошлом.
Парень ухмыляется.
- Да что ты говоришь! А пояс свой дурацкий все носишь. Он не оберегал твою честь тогда, – думаешь, сбережет сейчас?
Ничего не ответив, Бликса отворачивается и обнимает Ника за плечи, чтобы помочь встать.
- Оставь его.
Быстрый металлический щелчок, – и прохладное лезвие касается шеи Бликсы.
- Оставь, я сказал! Встань.
Замерев, Бликса отпускает любовника и медленно встает. Дэйв чуть отходит, вытянув перед собой руку с ножом.
- Я не умею расстегивать твои ремни. Могу только разрезать. Снимай сам.
- Но я же сказал тебе…
- Глупый ты, Бликса. Шлюхой нельзя перестать быть. Как и наркоманом. Можно только временно не употреблять, но полностью ты не излечишься.
Присев возле Ника, Дэйв медленно проводит кончиком лезвия по его шее, там, где под кожей неровно пульсирует сонная артерия.
- Мы тут с твоим дружком пытались договориться… Я ему дозу, а он мне взамен тебя. Но что-то наш красавчик не захотел тебя отдавать, – с притворным сожалением в голосе говорит Дэйв, плотоядно щурясь на Бликсу. – Жалко ему. Вот и доигрался. Давай, будь хорошим мальчиком. Иначе придется немножко запачкать ваш чудесный ковер…
- Ты не убьешь его, – шепчет Бликса, с отчаянием глядя то на Дэвида, то на нож у беззащитной шеи Ника.
- Конечно, не убью, – легко соглашается тот, – потому что сейчас ты снимешь с себя пояс, встанешь лицом к стене и не будешь мне сопротивляться.
Его губы застывают в едва сдерживаемой насмешке, а глаза лихорадочно блестят; зрачки сузились под воздействием растворившегося в крови героина. Сжимая в руке нож, Дэйв плавно поглаживает большим пальцем его рукоятку и выжидающе проводит языком по губам.
И тогда Бликса расстегивает пояс, бросает на пол и делает несколько шагов к стене, глядя себе под ноги. Это ведь совсем несложно, думает он, только несколько минут потерпеть, и все закончится, и этот парень оставит нас в покое.
Вальяжным шагом Дэйв подходит к нему сзади и пытается одной рукой расстегнуть свои брюки, матерясь сквозь зубы, но не выпуская ножа из пальцев. Наконец, пьяно хихикая и пошатываясь, он притискивает Бликсу вплотную к стене и стаскивает с него облегающие кожаные штаны.
- Вот так, стой смирно, – хрипло смеется он, облизывает два пальца и, проведя ладонью по бедру парня, с усилием заталкивает их внутрь него. – Послушная шлюха…
Бликса сжимает зубы, но не шевелится, и только чуть дергается, когда Дэйв вдруг убирает руку и сразу резко входит в него, но в ту же секунду сильные пальцы сжимают его бедра, и рукоятка ножа неприятно холодит голую кожу. Небрежными, грубыми движениями Дэйв проникает глубже, заставляя Бликсу вздрагивать и болезненно морщиться, жарко дышит в затылок и похотливо ощупывает его напряженные бедра; проходит совсем немного времени, и он кончает, тихо пробормотав что-то себе под нос.
Проведя ладонью по своему члену, испачканному в сперме, Дэйв вытирает ее о рубашку Бликсы. Затем достает из кармана монету в пять марок и кидает ее на пол у ног парня.
- Хорошая работа, детка, – усмехнувшись, произносит он и только после этого уходит.
Опустившись на пол, Бликса устало прислоняется к стене и кусает губы. Минуту молчит, глядя в пол, потом застегивает штаны и раздраженно тянется за поясом.
- Чертов наркоман… Ненавижу… Не хватало еще снова в это дерьмо вляпаться…
Не решаясь подойти, Ник только виновато смотрит на него и неуверенно говорит:
- Не бойся, он больше не придет, я обещаю… Он больше не причинит тебе…
Наткнувшись на горящий от бешенства взгляд любовника, Ник замолкает.
- Ты! – выдыхает Бликса, дрожа от ярости, на грани истерики. – Ты, гребаное ничтожество, из-за тебя произошло все это! Если бы не твой блядский героин…
Едва сдерживая слезы, Бликса вскакивает с пола и, утирая лицо рукавом, быстрым шагом выходит из комнаты.
- Подожди, Бликса! – кричит Ник ему вслед, но тот только хлопает дверью, даже не обернувшись.

Потушив сигарету в заполненной окурками пепельнице, Бликса рассеянно смотрит в окно, на серый предрассветный сумрак. Очень хочется спать, но еще больше ему не хочется уходить с кухни обратно в комнату.
Покончив с прежней жизнью шлюхи, Бликса надеялся, что прошлое больше не вернется. Но оно вернулось, спустя год, целый чертов год, в лице Дэйва Гэхана.
Уехать, думает Бликса, нужно просто уехать. Подальше отсюда. Куда угодно, хоть на другой континент, хоть в Японию. Лишь бы все снова было так, как он хотел. Как они с Ником хотели.
Но… без Ника. Отдохнуть, прогнать дурные мысли, набраться новых впечатлений.
И тогда все наладится. Просто ни о чем не думать. И все пройдет.

продолжение – Laibach
http://www.onlymetal.ru/book11.html

а вот тут про EN, довольно любопытно
http://www.onlymetal.ru/book12.html

пейринг Бликса/Айнхайт
рейтинг NC-17, думаю, подойдет
дисклеймер – нормально так

В девяносто третьем ушел Айнхайт, унеся с собой тот ласково-рвущий полу-ад, что составлял на тот момент группу. Вместе было не то чтобы тесно – нет, никто ни у кого ничего не оспаривал, но жить в одной вселенной было все душней и душней, пока Айн едва не задохнулся во время одного из редких бликсовских отсосов.
- хуй мне больше не нужен, – муторно-печально утвердился Бликса. Он почти не стоял – напичканный амфитаминами, он оживлялся только когда Бликса голым бегал на проливном ветру, распухал при температуре под сорок – и Айнхайт успокаивал его поглаживанием широких по-деревянному жестких ладоней. Иногда хуй нервно содрогался вместе с остальным телом – когда Бликса слышал скрежет металла, по нему как будто проводили теркой, остро до крика, до похабно-сверлящего оргазма. За металл у них как раз и отвечал Айнхайт.
- все, хуй мне больше не нужен.
В пристройке мелочного магазинчика, где на тот момент и обитал Баргельд, он накачался до бровей анестезией – едва ли не до отключки – рук Бликса не чувствовал, лишь бы они его слушались. Взял и оттяпал – одним движением, и бровями не повел при виде хлынувшей кровищи, только как-то долго и муторно-натужно вытягивал серо-желтые струнки нервов – а они все тянулись и тянулись из окровленной дыры внизу живота.
Горько-пасмурно поцеловал скользкую от крови крайнюю плоть, скорбно сетуя на то, что не было раньше возможности прильнуть губами к сути собственного естества, бережно, как мертвое дитя, уложил в банку с формалином. Коряво-страшно принялся зашивать продранную плоть.
С кем-то из них – то ли с Айнхайтом, то ли с откромсанный хуем, – ушел протест и задор, своим отсутствием породив мелодию. Корежено-уродливую, вертляво-мертвую, как рыбий глаз, неуловимо-пакостливую, от которой не мог избавиться ни сам Бликса, ни его лихие одногруппники. Эта мелодия кочевала из альбома в альбом, прикидываясь то звуком сверлящей дрели, то гудением электромотора, то скрежетом металла по стеклу. Поклонники по ней узнавали ставшую известной EN, коллеги по жизни задумчиво чесали волосатые макушки, критики визгливо обвиняли в ожирении, деградации и предательстве индустриальных ценностей.
По вечерам, когда за промозглым оконцем сгущалась по-немецки настороженная ночь, Бликса наливал себе чего-то спиртового, доставал баночку с навечно скукожившимся хуем, чокался и выпивал почему-то стоя, с вдохновлено-просветленным лицом.
Айнхайт формально оставался другом, заходил на огонек, хотя квинтэссенция его присутствия все больше устраивала Бликсу в заформалиненном виде. И один раз, в порыве какой-то горячечной откровенности, он достал свою баночку, предъявил ошарашенному ударнику некогда любовную принадлежность.
- а там что? – тупо спросил тот из-под вечнонависшей челки, указывая на ширинку черных брюк.
- а там – ничего, – веско, как будто забивая гвозди, ответил Бликса. Айнхайт грузно опустился на колени перед Баргельдом, вжикнул молнией. Его светло-темные от выпитого и увиденного глаза пристально разглядывали розово-телесный шрам в междуножье, рот почему-то сложился в прописную букву «о». Недоверчиво высунув толстый язык, он лизнул пустое место, как будто решив лично удостовериться, что оно и в самом деле пусто. Потом лизнул еще раз, как-то по-особому ласково проводя языком по извилистым выпуклым шрамам. Шрамы густо налились кровью, протестуя против столь фривольного отношения. Лизнул еще раз, с муторным недоумением поднял взгляд на развалившегося на стуле Баргельда. Тот, задрав голову, судорожно хватал ртом воздух, как будто старался наполниться им, стать им, раствориться в постепенно насилующих комнату сумерках. Нетерпеливо, как раньше, дернул костлявыми ногами, понукая Айнхайта не отрываться – и тот принялся терпко вылизывать покалеченную промежность, ощущая только потовую соль и едкий привкус мочи – и ничего больше.
- Шшшш, воздух, много воздуха… – полухрипел в серый потолок Бликса, почти готовый дробно рассыпаться в метафизическом оргазме от минета с отсутствующим хуем. А тот из-за стекла и толстого слоя формалина своим единственным сморщенным зрачком спокойно поглядывал на разверзшуюся перед ним пару, и вместо звона и дребезга в него просачивалась воздушная тишина, глухими сухими ударами сыпавшаяся на крышку его банки.

Серхио:
Ну, как, что-нибудь заказываем?

Бликса:
А есть что-нибудь вкусное, да еще чтоб сильно давало и быстро?

Серхио:
Пожалуйста, к вашим услугам элитная секция моего бара – Джон Уокер, Балентайнс, Олд Тичерс…

Бликса:
А сколько стоит в дым напиться таким хозяйством из расчета на одного барабанщика?

Серхио:
Ну-у… Я думаю, 30 марок вполне хватит…

Бликса:
Ого! Что-то нам не хочется хлестать элитное виски, да, ребята?

Einsturzende Neubauten (*хором*):
Да, да!! Совсем не хочется!!

читать дальшеБликса:
Мы группа простая, нам бы чего-нибудь поближе к народу…

Серхио:
Что ж, вот чешское пиво, кислый ром, токай, мускат, теплый эль…

Бликса:
А сколько это стоит?

Серхио:
В среднем – марок 15 на одного.

Бликса:
Хм. А найдется что-нибудь, так скажем, более квинтэссенциональное в своем подходе к религии выпивки?

Серхио:
В смысле – более дешевое?

Бликса:
Э-э-э, не то, чтобы именно дешевое…

Серхио:
Так, мужики, давайте напрямую – сколько у вас денег?

Бликса:
Примерно 20 марок, 34 шиллинга и два неиспользованных талончика на берлинское метро.

Марк Чанг:
Тихо!.. Я кажется нашел еще 25 шиллингов… Точно!

Унру:
А почему Хакке не скидывался?

Хакке:
А я и не пью – забыл, что ли?

Унру:
Бли-и-и-икса!!! Хакке опять скидываться не хочет!

Бликса:
Вот хитрец, а! Хакке, у тебя прям в глазах читается: «Сейчас я кого-нибудь надую!» Ты почему не скидываешься? Как гитару ему покупай, так вся группа в Мак Дональдсах в свободное время вкалывает, а как на попойку скинуться, так мы, оказывается, не пьем. Живо выворачивай карманы!.. Ух ты, целых 8 марок!

Хакке:
Но я ведь действительно не пью!

Бликса:
А ты пей – не обидно будет. Серхио, у нас 28 с половиной марок. Хочешь, мы тебе еще песню сыграем какую-нибудь на подручных инструментах за две марки?

Серхио:
Хорошо, но за побитую посуду и изогнутые ложки платить будете отдельно, учтите.

Бликса:
Тогда, может быть, ты скачаешь с нашего сайта www.neubauten.org любые четыре песни, пол марки каждая? А если хочешь, я тебе сажу пароль от платных эксклюзивных фотографий всего за 5 марок.

Серхио:
Да нет, спасибо, мне из России один чокнутый удмурт прислал все ваши альбомы в новомодном формате mp3.

Бликса:
Тогда ты можешь просто пожертвовать пару долларов на запись нашего альбома или же заказать его заранее с предоплатой, послав деньги на лицевой счет пятьдватридевя…

Серхио:
Так вы же их все равно пропьете!

Бликса:
Да, но без этого мы не запишем альбом.

Серхио:
Ладно, вот вам эти несчастные 2 марки, чего пить будем?

Бликса:
Гарсон! Тебя как звать?

Серхио:
То есть? В смысле,.. Я не совсем тебя понимаю, Бликса…

Бликса:
То есть, в смысле, как тебя в детстве назвали, тормоз?

Серхио:
Серхио… Серхио Жилхес…

Бликса:
Отлично, Пьер Пипкес…

Серхио:
Меня зовут Серхио Жилхес!!

Бликса:
Ах, да, извини, Пьер. А теперь слушай внимательно: четыре трубочки, бутыль чистейшего спирта и литр воды на все деньги! Сдачу можешь оставить себе. И поживее!!

кроссовер Nick Cave and the Bad Seeds / Depeche Mode (Дэйв Гэхан/Бликса Баргельд, Мик Харви/Мартин Гор, Мик Харви/Бликса Баргельд, Ник Кейв/Мик Харви (упоминание))
рейтинг: R
действующие лица (на которых еще не было ссылок): Гудрун, Марк Алмонд, Ник Кейв, Мик Харви, Depeche Mode (vlnr. Энди Флетчер, Мартин Л. Гор, Алан Уайлдер, Дэвид Гэхан).
от автора: я, конечно, не знаю, могли ли эти товарищи встречаться… но все они наркоманы еще те ) представим, что Депеш Мод заехали потусоваться в Берлин.

Один пустой стакан уже стоит на полу рядом с диваном. Наклонившись, Ник ставит рядом еще один, закуривает и рассеянно разглядывает людей в комнате. На несколько секунд его взгляд задерживается на странном смутно знакомом парне, который стоит неподалеку у окна и болтает с друзьями. У него совершенно невообразимая прическа, узкие черные кожаные брюки, и ростом он почти с Ника. Когда он поворачивается спиной, демонстрируя свой пояс, необычный, хотя и несколько вызывающий, в виде конструкции из ремней и двух колец на самых интересных местах, Ник хмыкает и спрашивает у сидящего рядом Мика, не поворачивая головы:
- Эй, ты не помнишь, что это за парень, там, у окна? Кажется, я его где-то уже видел.
- Его зовут Бликса, – отвечает Мик. – Тебя же с ним Гудрун знакомила. Месяц назад. Забыл? Он здесь живет, в Берлине. У него своя индустриальная группа.
- А, тьфу, точно. Кстати, где Гудрун? У меня опять выпивка кончилась.
Мик пожимает плечами. Ник делает глубокую затяжку, продолжая разглядывать немецкого панка, теперь уже безо всякого интереса. Тот чуть поворачивается, переступив с ноги на ногу и по-женски качнув бедрами, плотно обтянутыми блестящей тканью штанов, и чему-то улыбается. Один из друзей, стоящий рядом, – стройный, с короткими черными волосами, почти так же экстравагантно одетый и с татуировками на руках, – обнимает его за плечи и не торопится отпускать, хотя и сам Бликса не отстраняется, а только хитро прищуривается, мельком глянув на него.
- Ты посмотри, – тихо говорит Ник, – тоже мальчиков любит, похоже?
- Да, и мальчиков тоже… Гудрун говорила, он вообще всех любит, – задумчиво замечает Мик и не успевает отвести от Бликсы пристального взгляда, когда Ник оборачивается к нему и хмурится.
- Чего уставился? Нравится он тебе, что ли?
Мик поспешно опускает глаза и быстро мотает головой, но тот усмехается:
- Да вижу, что нравится. Не отрицай.
Слегка поморщившись, Ник снова исподлобья смотрит на Бликсу и стряхивает пепел с сигареты в один из стаканов, стоящих на полу.
- Что-то в нем, конечно, есть, – скучным голосом говорит он. – Только уж очень худой. Кожа да кости. И сверху пять метров ремней намотано.
Из двери, ведущей на кухню, высовывается Гудрун, охватывает цепким взглядом комнату и снова исчезает, а через минуту появляется с двумя полными стаканами в руках. Когда она оказывается рядом с Бликсой, тот делает шаг вперед, игриво обвивает рукой ее тонкую талию, притягивая к себе, и целует в волосы. Девушка смеется и осторожно высвобождается из объятий, стараясь не разлить напитки. Подходит к дивану и вручает Нику оба стакана.
- Спасибо, – кивает он и отдает один Мику.
- Не за что, – улыбается Гудрун. – Вам тут не скучно? Кстати, Бликсу помните? К нему приехали друзья из Лондона, хотят устроить вечеринку. На следующих выходных. Поговорите с ним, если есть желание, думаю, они будут вам рады.
Она одергивает подол короткого облегающего платья и отходит к Бликсе, который уже обнимает того черноволосого парня за пояс, прижимаясь к нему недвусмысленно тесно, и что-то шепчет ему в ухо. Впрочем, это ничуть не мешает девушке в свою очередь деловито обнять Бликсу и, бросив пару слов, кивнуть в сторону Ника и Мика.
Вскоре он сам покидает свою компанию и заговаривает с ними, разместившись на подлокотнике дивана рядом с Ником и положив руку ему на плечо.
- Привет, ребята, – дружелюбно говорит Бликса, по-английски, но с отчетливым жестким акцентом. – Вы свободны через неделю? А то приходите. У Энди скоро день рождения. Мы собираемся хорошенько повеселиться…
Подмигнув, он засовывает вторую руку в задний карман кожаных брюк, достает помятую пачку с сигаретами и закуривает. Мимоходом отметив его абсолютно раскованные, но мягкие движения и большие темные глаза человека, постоянно принимающего стимуляторы, Ник делает глоток из стакана и лениво спрашивает:
- Кто такой этот Энди?
- А вон, у окна стоит. У него рыжие волосы.
Бликса показывает на одного из парней и добавляет:
- Он англичанин. Музыкант в рок-группе. Они прилетели совсем ненадолго, зато удачно, Энди исполняется двадцать один год, и он будет отмечать здесь. Юбилей, можно сказать. Ну, так что, придете?
- Я не смогу, – сдержанно улыбается Ник, – у меня другие планы.
- А твой друг?
- Мой любовник, – он делает небольшую паузу и внимательно глядит в глаза немецкого панка, – мой любовник, думаю, придет.
- Вот и отлично, – удовлетворенно кивает Бликса. – В субботу, не забудь!
Он говорит Мику адрес какой-то берлинской квартиры, шутливо похлопывает его по колену и возвращается к друзьям.

Вечером Ник, устроившись в постели поудобнее и укрыв одеялом голые ноги, курит и смотрит в потолок безразличным взглядом. Чуть повернувшись, он ехидно произносит, обращаясь к лежащему рядом Мику:
- Что-то ты сегодня был не в духе. Смазливая потаскуха из Шёнеберга отбила все желание трахать меня, а?
Мик поднимает на любовника виноватый взгляд, неуверенно кладет ладонь ему на живот и тихо говорит:
- Прости… Если хочешь, я могу закончить пальцами…
- Да брось ты. Обойдусь.
Недовольно скривившись, Ник убирает его руку и раздраженно натягивает одеяло повыше. Кинув окурок на пол, он некоторое время молчит, потом вдруг почти кричит на Мика:
- Блядь, и чего ты тут разлегся? Все, не надо мне от тебя уже ничего! Лучше героин принеси. Ну, давай, давай, пошел!
Под испепеляющим взглядом любовника Мик покорно встает, накидывает на плечи рубашку и, подняв его окурок с пола, молча уходит на кухню. Вернувшись, он ставит возле кровати табуретку, кладет на нее специальную пластинку и насыпает немного порошка.
- Больше, – командует Ник.
- Но…
- Делай! – рявкает он сквозь зубы.
Вздохнув, Мик добавляет еще чуть-чуть и разделяет горку бритвенным лезвием на две дорожки.
- Свободен, – бурчит Ник, не глядя на Мика, который садится на другую табуретку и печально наблюдает за тем, как любовник жадно вдыхает героин.
Откинувшись на подушку, он замирает, размеренно дыша, в ожидании, пока наркотик подействует. Через несколько минут Ник вдруг улыбается и задумчиво говорит, будто бы сам себе:
- А я, кажется, знаю, чей адрес дал тебе Бликса.
Немного подождав, Мик переспрашивает:
- И чей же?
- Не поверишь, – хихикает Ник, – своего бывшего любовника. Марка Алмонда. Гребаное сборище геев…
Еще раз усмехнувшись, он закидывает руки за голову и блаженно закрывает глаза.

* * *

Двоих парней из Лондона Мик узнает сразу, – это сам Энди и тот брюнет, фаворит Бликсы с последнего вечера. Оказывается, он из той же рок-группы, но не просто музыкант, а солист. Сам Марк Алмонд – квартира действительно принадлежит ему, и он встречает Мика, открыв дверь, – рассказывает, что вообще этого парня зовут Дэвид, но чаще его называют просто Дэйв. Так даже удобнее, чтобы не возникало путаницы, потому что у нынешнего бойфренда Марка такое же имя, а он сегодня тоже здесь.
Когда Мик робко переступает порог комнаты, немного стесняясь обилия незнакомых людей, к нему, широко улыбаясь, подходит Бликса. Он все в тех же штанах с поясом, с еще более взлохмаченными волосами и, похоже, снова под дозой. Немедленно обняв гостя за плечи, парень чмокает его в щеку и увлекает за собой, к дивану в углу комнаты, на котором уже разместилась пара человек, но это нисколько его не смущает. Усадив Мика на свободное место, Бликса сует ему в руки стакан с чем-то спиртным и принимается оживленно говорить.
- А Ник почему не пришел? – спрашивает он, не давая, впрочем, времени ответить. – Занят? Наверное, пошел погулять в другое место? Ну, бывает. Ты пей, пей. Догоняй. Мы тут уже давно сидим. Витаминки будешь?
Мик растерянно отказывается и чуть отпивает из стакана. На вкус напиток оказывается весьма приятным – коньяк, шампанское и сок в гармоничной пропорции. Коктейли, наверное, снова Гудрун готовит, хотя ее нигде не видно.
- Не любишь таблетки? Может, ты еще и не куришь?
Бликса беззаботно смеется, когда тот снова качает головой.
- Хм, как же мне тогда тебя развлечь? А, ты же вроде у Ника на гитаре играешь? Ну, помимо всяких постельных дел…
Он дожидается, пока Мик, покраснев, кивнет, и продолжает:
- Отлично, тогда познакомишься с Мартином. Он хороший. Тоже гитарист. Симпатичный, тебе понравится.
Заговорщицки подмигнув, Бликса оборачивается и кричит кому-то из гостей:
- Мартин! Тащи сюда свою задницу! Хочу познакомить тебя с одним красавчиком из Австралии!
Мик не успевает ничего возразить, а к ним уже подходит невысокий парень с кудрявыми светлыми волосами. Он на голову ниже Бликсы и явно младше его, но и вправду милый.
- Мне сказали, ты гитарист, это правда? – спрашивает Мик, когда Мартин садится рядом, а Бликса моментально куда-то исчезает.
- Ну, в основном, я играю на клавишных, – говорит тот, – еще иногда пою. А вообще, мы все играем. На чем придется.
Он улыбается, чокается с Миком и выпивает свой коктейль залпом.

Через несколько часов в квартире становится менее оживленно – кто-то уже ушел, а кто-то лег отдохнуть, там, где нашел себе место. Мартин все еще сидит на диване и курит одну сигарету за другой, и по запаху Мик догадывается, что это не обычный табак, а кое-что посильнее, может быть, даже марихуана. Рядом с ним, свернувшись калачиком и прислонившись щекой к спинке дивана, спит Энди, нажравшийся в стельку тремя литрами дешевой берлинской водки, а на узкой односпальной кровати неподалеку лежат Бликса и Дэйв и негромко разговаривают. Допивая второй стакан теперь уже чистого коньяка, Мик наблюдает за ними и думает о том, что они обязательно должны переспать друг с другом сегодня, – слишком уж откровенно Бликса наслаждается тем, как Дэйв ведет ладонью по его бедру.
- Многое изменилось, – говорит Бликса, выдыхая сигаретный дым и неторопливо зарываясь пальцами в волосы парня. – Теперь мы сами будем строить свою жизнь. Так, как хочется именно нам.
Не перебивая, хотя толком и не слушая, Дэйв тянется расстегнуть его рубашку. Бликса словно и не замечает этого.
- Пришло наше время. Я называю его железным веком, – продолжает он, не глядя стряхивая пепел на ковер. – Потому что наша сила именно в этом. Потому что мне не нужно больше ничего, чтобы создавать музыку. Только металл. Мы сотворим наш новый мир с помощью металла, Дэйв.
Бликса делает последнюю глубокую затяжку, несильно сжимая упругими губами бумажный фильтр сигареты, и Мик ярко представляет, как эти губы сжимают возбужденный мужской член. Пальцы Дэйва забираются под кольцо его пояса, и Бликса тихо смеется.
- Спорим, не снимешь?
Парень ворчит и все-таки пытается расстегнуть замочки, но безуспешно, он уже слишком пьян.
- Вот так-то, – шепчет Бликса, – если сама шлюха не захочет, ты не сможешь отыметь ее. Но я хочу. Считай, что тебе повезло.
Привычными движениями он ловко отцепляет пояс и кидает на пол, и в мутном сознании Мик представляет, как эти тонкие умелые пальцы скользят по чьим-то обнаженным бедрам, дразня легкими прикосновениями.
Улыбаясь, Дэйв нетерпеливо срывает с него рубашку и жадно целует выступающие ключицы. Запрокинув голову, Бликса тушит сигарету в пепельнице, а затем снова поворачивается к любовнику и притягивает его на себя, чтобы раздеть. Тот с видимым удовольствием ложится сверху и помогает снять свою одежду.
После непривычно большого количества выпитого за вечер алкоголя Мик ощущает, что пьян так, как не был еще никогда. Неотрывно, не моргая, затаив дыхание, он завороженно следит за Бликсой и Дэйвом, поэтому чуть вздрагивает от неожиданности, когда Мартин подсаживается ближе и мягко, но уверенно кладет ладонь на ширинку его брюк.
- Кого из них ты хочешь? – жарко шепчет Мартин ему в ухо, слегка сжимая пальцы. – Сладкого немецкого Бликсу? Молоденького английского мальчика? А, может, сразу обоих?
- Я хочу Бликсу, – хрипло отвечает Мик, глядя на то, как Дэйв стаскивает с любовника обтягивающие штаны. – Но он мне не даст. Он сегодня уже занят.
- Включи воображение, Мики, – мурлычет Мартин и беззастенчиво лезет пальцами ему под белье. – Ты ведь уже достаточно выпил для этого, не правда ли?..
- Правда, – выдыхает Мик и обнимает парня за шею, когда тот принимается раздевать его.
Рядом, всего в нескольких метрах, Дэйв покрывает лицо Бликсы быстрыми, отрывистыми поцелуями и беспорядочно шарит ладонями по его худому и необычайно притягательному телу. Совершенно не ощущая себя, не думая ни о чем, Мик избавляет от одежды и Мартина и побуждает его лечь на спину, упираясь ступнями в спящего Энди. Тот чуть шевелится и что-то бормочет, но даже не открывает глаза, а затем снова затихает.
Глядя на то, как Бликса раздвигает ноги, открываясь перед любовником, Мик думает, что это выглядит так естественно и, наверное, он и в самом деле уже привык и не стесняется своих случайных партнеров, хотя Бликса, похоже, пил сегодня меньше всех, предпочитая таблетки алкоголю. А вот Дэйв пьян по-настоящему, он опьянен выпивкой, наркотиками и особенно – близостью и доступностью распутной немецкой шлюхи, которая, пусть только сегодня, но принадлежит только ему.
Не в силах оторвать взгляд от этого волнующего зрелища, Мик практически не смотрит на Мартина, когда тот привлекает его к себе и дышит в ухо:
- Ну же… Представь, что я это он… Думаешь, только этот парень умеет ноги раздвигать?..
И когда Мартин в подтверждение своих слов разводит колени, Мик решительно входит в него, стискивает зубы и зажимает ладонью его рот, потому что в то же время он слышит тяжелое дыхание и всхлипывания Бликсы на соседней кровати и не хочет слышать ничего, кроме них. Зажмурившись, он порывисто двигается в такт этим звукам, проникая все глубже, и на некоторое время Мику почти кажется, что это Бликса лежит под ним и издает глухие короткие стоны.
Вскоре он перестает воспринимать реальность, звуки и ощущения, и через несколько секунд его тело охватывает острая судорога, а еще через некоторое время он выпускает Мартина и устало падает на диван, пока что не вполне осознавая происходящее.
Проходит минуты две, и Мик наконец открывает глаза. В комнате непривычно тихо. Чуть приподнявшись, он трет глаза, чтобы немножко сосредоточиться. Мартин уже оделся и сидит в изголовье.
- Вытрись, – улыбается он и протягивает упаковку салфеток.
Вытащив одну, Мик протирает ей свой живот, а затем оглядывается в поисках места, куда ее можно выбросить. Подняв глаза, он видит все еще голого Бликсу, который сидит на постели и закуривает сигарету. Дэйва в комнате уже нет, хотя его одежда лежит на полу. Сделав затяжку, Бликса бесстрастно смотрит на Мика и салфетку в его руках.
- Мусорка на кухне, – говорит он. – Заодно крикни этому придурку, чтобы скорее вылезал из душа.
Пока Мик одевается, Мартин спрашивает:
- Может, тебе салфетки дать?
- А что толку, – мрачно отвечает Бликса и пытается стереть ладонью чужую сперму со своего бедра, но только размазывает ее еще больше. – Вот зараза. Еще один любитель экстремального секса…
Все-таки взяв салфетку, он вытирает об нее пальцы, надевает брюки и снова садится. Мик уходит на кухню, а на обратном пути стучится в дверь ванной и громко говорит, чтобы его голос был слышен среди шума льющейся воды:
- Дэйв, Бликса просил, чтобы ты выходил побыстрее.
Из-за двери слышится смех и лукавый голос:
- Пусть сам ко мне приходит!
Ничего не ответив, Мик возвращается в комнату.
- Он сказал, чтобы ты лучше сам к нему пришел.
Презрительно фыркнув, Бликса отправляет в рот несколько таблеток, не запивая, и кричит:
- Твою мать, Дэйв, сколько можно яйца полоскать?!
Мик опускается на диван, и Мартин хлопает его по плечу.
- Ты милый, нравишься мне, – говорит он. – И трахаешься классно. Почти как Дэйв.
- Неужели?
- Ну да, – улыбается парень. – Он знает толк в сексе. Вон, Бликса может подтвердить. Он теперь тоже знает.
Мик смотрит на Бликсу. Тот лежит на кровати и меланхолично водит влажным сигаретным фильтром по своим губам, никак не реагируя на эти слова.
- Слушай, – нерешительно говорит Мик, – а зачем Марку кровать и диван в одной комнате?
- Может, для Бликсы? – смеется Мартин. – Не знаю. Дэвид его вообще ревнует постоянно, без всяких причин. Не говоря уже о том, чтобы Марк завел себе второго любовника… Говорят, Дэвид очень любит бить морду парням, которые ему чем-то не угодили…
- Не он один… – вздыхает Мик и обессиленно утыкается лицом в ладони. – Кажется, я попал.
- Да не бери в голову.
Мартин дает ему открытую бутылку пива и успокаивающе гладит по волосам.
- В конце концов, – продолжает он, – кто твоему Нику об этом расскажет? Сам помалкивай. А мы с Дэйвом скоро уезжаем.
Мик пожимает плечами и смотрит на Бликсу. Повернув голову, тот насмешливо смотрит на него в ответ своими темными глазами с расширившимися зрачками, и от этого взгляда Мику становится не по себе.

* * *

Три раза постучав, Мик терпеливо ждет и старается справиться с волнением. Лучше бы было, конечно, позвонить, но у Бликсы нет телефона. Поэтому пришлось прийти сюда самому. Через минуту Бликса открывает дверь и хитро улыбается, впуская гостя внутрь.
«Какого черта я тут делаю, – думает Мик, проходя в тесную полутемную комнатку, – я же ничем ему не обязан. И не должен ни о чем его просить».
Тем не менее, не решившись сесть в кресло у стены или стоящий в стороне стул, он останавливается посреди комнаты, глубоко вздыхает и говорит:
- Извини, если отвлекаю тебя … Просто я подумал…
- Я знал, что ты придешь, – спокойно произносит Бликса, проходит мимо Мика и опускается в кресло. – Выпьешь что-нибудь? Сигареты не предлагаю…
- Нет, спасибо, мне и вчерашнего хватило…
Мик качает головой и замолкает, не зная, как начать разговор. Бликса тем временем достает свои сигареты и в ожидании задумчиво потирает подборок тыльной стороной ладони. Потом он первым нарушает затянувшееся молчание.
- Мик, – говорит Бликса, небрежно закуривая, – а ведь ты изменил Нику.
Выдохнув белый дым, он бросает на Мика хитрый взгляд исподлобья. Тот несмело смотрит на него.
- Ну… да… Я, в общем, потому и пришел… Хотел попросить… Я вчера выпил лишнего, не совсем понимал, что делаю… Но ты… – он на мгновение замолкает. – Ты ведь не расскажешь ему?..
- Ну, почему же, – Бликса пожимает плечами и делает глубокую затяжку. – Может, и расскажу. А может, и нет. Твой любовник, похоже, ревнивый парень. Тем интереснее… Что же он тогда отпустил тебя одного, зная, что на вечеринке будет много других мальчиков?..
Мик отводит взгляд. Ник действительно очень вспыльчив, и измена не сойдет с рук просто так. И до этого момента Мик не давал ему повода ревновать. Но теперь нужно как-то выкручиваться.
- Послушай, – тихо говорит он, – не говори ему, умоляю. Зачем тебе это? Мы же едва знакомы…
Бликса скептически усмехается, и, снова вздохнув, Мик спрашивает:
- Как мне убедить тебя? Что мне сделать, чтобы ты согласился оставить это между нами?
Бликса молча окидывает парня оценивающим взглядом, потом чуть отклоняет голову назад и, заинтересованно глядя из-под полуопущенных ресниц, произносит:
- Отсоси у меня. Сейчас. Тогда соглашусь.
Испуганно попятившись, Мик натыкается на стул, стоящий посреди комнаты, хватается за него и мотает головой.
- Но… Но ведь это снова будет измена…
- Подумаешь… – пожимает плечами Бликса и снова затягивается сигаретой. – Одной изменой больше, одной меньше, какая разница? Зато ты сохранишь с ним отношения. Ты же этого хочешь?
Потеряв дар речи, Мик смотрит на него широко открытыми глазами и нервно сглатывает. Наконец, придя в себя, еще раз качает головой и неуверенно говорит:
- Нет, я не буду этого делать…
- Как это не будешь? – удивленно вскидывает бровь Бликса. – Ты сам пришел ко мне домой. Потом ты попросил, чтобы я молчал. А теперь – отказываешься?
Ловя его беспомощный взгляд, Бликса развратно улыбается, томно откидывается на спинку кресла и мурлычет:
- Ты никогда не занимался этим с Ником? Это совсем несложно. Давай, подойди ближе…
Когда Мик опускается на пол перед ним, Бликса разводит колени и расстегивает ширинку своих брюк. Чуть покраснев, парень взволнованно облизывает губы, наклоняется и робко проводит по нежной коже языком, будто все еще сомневаясь, стоит ли это делать. Но Бликса перехватывает сигарету левой рукой, кладет ладонь на его затылок и хрипло говорит:
- Ну, чего ты как маленький, обхвати его губами… да с зубками поосторожнее… вот так… – кивает он, не отводя пристального взгляда от лица Мика. – А теперь возьми глубже, мне так приятнее…
Сильной рукой Бликса притягивает голову парня ближе к себе, не обращая внимания на то, что тот глухо протестующее мычит и цепляется пальцами за его кожаные брюки.
- Ничего, ничего, потерпишь, – возбужденно шепчет он, сделав очередную быструю затяжку, и гладит Мика по кудрявым волосам. – Делай то, что я говорю, мальчик, ты же и сам хочешь этого…
И тот покоряется, решая, что все лучше закончить как можно быстрее, хотя в глубине души признает правоту Бликсы. Эту немецкую шлюху хотят все, и некоторым она отвечает взаимностью, руководствуясь собственными критериями для выбора. И Мик тоже хотел его, еще раньше, еще до вчерашнего вечера, но говорил сам себе тогда, что все-таки слишком любит Ника и дорожит им, чтобы так поступать. Однако, как бы то ни было, – именно по этой же причине он вынужден сейчас, стоя на коленях, удовлетворять похоть Бликсы, слушать его тяжелое дыхание и подчиняться прикосновениям руки, но изо всех сил прогонять мысли о том, что это приятно и самому Мику. Вместе с тем он понимает, что унижается перед шлюхой практически ни за что, но почти не чувствует ни стыда, ни угрызений совести.
Постепенно убыстряя движения, он сжимает губы плотнее, не причиняя боли, а только возбуждая Бликсу еще сильнее. Через несколько секунд ослабевшая ладонь неожиданно отпускает голову Мика, и тот отшатывается, чуть не задохнувшись, когда горячая жидкость выплескивается ему в горло. Быстро поднеся руку ко рту, парень пытается вытереть губы и отплевывается, на что Бликса недовольно бормочет:
- Твою мать, не на ковер же…
Мик молча поднимается и идет в ванную умываться. Когда он возвращается, немец уже застегнул брюки и закуривает новую сигарету, потушив в пепельнице предыдущую, у которой начал тлеть фильтр. Устало сев на пол, Мик обнимает руками свои колени и опускает голову, будто хочет сжаться в комочек. Потом смотрит на Бликсу. Тот задумчиво крутит сигарету в пальцах и разглядывает стену напротив, не замечая парня.
- Скажи, Бликса, – наконец тихо спрашивает Мик, – а ты кого-нибудь любишь? Или… любил раньше?
Тот переводит на него взгляд и, немного помедлив, коротко бросает в ответ:
- Себя.
- Интересно, – улыбается Мик краешком губ, – любишь себя, а спишь с другими.
Бликса выдыхает дым в потолок и снова пожимает плечами:
- Одной изменой больше, одной меньше… Какая разница?
Парень не отвечает, хотя вопрос риторический. Проходит минута, и он встает и уходит из квартиры, не глядя на Бликсу, который остается неподвижно сидеть в кресле, уставившись в пол невидящим взглядом.
- Какая разница… – сам себе беззвучно шепчет Бликса, с трудом шевеля непослушными губами и не замечая, что пепел с кончика его сигареты тонкой серой струйкой осыпается на пол.

Du bist so komisch anzusehn,
denkst Du vielleicht das find’ ich schön?
Abwärts

- Камера! – кричит Петер.
Я поднимаю телефонную трубку.
Beim nächsten Ton, ist es elf Uhr, achtunddreißig Minuten und vierzig Sekunden.
Телефон красный. С проводом. У меня когда-то был похожий. Вот только в моем доме телефон чаще всего служит мебелью, поскольку его отключают за неуплату. Даже обидно. Но ничего, когда-нибудь у меня будет новый, хороший и красивый телефон. И я смогу звонить, кому захочу.
Beim nächsten Ton, ist es elf Uhr, achtunddreißig Minuten und dreißig Sekunden.
Я равнодушно смотрю в стену перед собой и говорю в трубку. Не знаю, слышит ли меня кто-нибудь и зачем это нужно. Но Петер сказал – так надо. Я ему верю.
Beim nächsten Ton, ist es elf Uhr, achtunddreißig Minuten und zwanzig Sekunden.
Я слышу музыку. Не в трубке, конечно, а на съемочной площадке. К этой сцене музыку потом отдельно добавит звукооператор, а сейчас ее ставят просто для фона. Это Abwärts, мои старые друзья – я несколько лет назад увел у них Айнхайта, а потом и Марка Чанга. И не жалко, они все равно тогда ничего стоящего не сочиняли. Хотя, должен признать, сейчас они заметно выросли в музыкальном плане. Мне нравится.
Beim nächsten Tod, ist es…
Я кладу трубку.

Музыка становится чуть тише. Я привычным движением перехватываю сигарету пальцами левой руки, а правой беру три кубика, встряхиваю в кулаке и кидаю на стол. Говорю слова сценария, – но это почти неважно, их все равно переозвучат по-английски, потому что Петер собирается устроить мировую премьеру в Нью-Йорке, а американцы не понимают немецкого.
Слева, совсем рядом, сидит Ник Кейв. Я уже достаточно давно играю в его группе, но мы до сих пор ни разу не снимались вместе. И это – первые наши совместные кадры. Можно было бы понервничать, но я абсолютно спокоен. Волноваться не из-за чего. Я улыбаюсь Нику и затягиваюсь сигаретой. Он смотрит на меня – не в глаза, а чуть ниже, на губы, – улыбается в ответ, в свою очередь кидает кубики и отпивает немного пива из бутылки, стоящей возле него на столе. Кажется, на этот раз выиграл он.
Славно. Мы играем в людей, которые играют в игру. Ничего серьезного. Но когда Ник, не меняя выражения лица, невзначай берет меня под столом за руку, мне кажется, что он слегка переигрывает.

- Бликса, твой выход! – кричит Петер.
Черт возьми, зачем же так кричать. Все прекрасно слышно, а у меня и без его криков ноги подкашиваются. Неудивительно – этот подозрительно неравнодушный ко мне человек хочет, чтобы я лежал на полу совсем голый. Перед камерой. Так надо, снова говорит он, это привлечет зрителей. Отлично, просто отлично. Нечем больше их заинтересовать, обязательно надо меня раздеть. Черт. Ладно, Бликса, успокойся, говорю я себе. Ты же читал сценарий, ты подписал контракт, а значит, теперь должен выполнять то, что тебе говорят. То, что говорит Петер. Зачем я вообще согласился? Ради интереса, ради денег… Не знаю. В любом случае, думать уже поздно.
Я с детства не переношу все эти раздевания, хотя сейчас-то мне точно некого стесняться – на площадке только режиссер с камерой, и еще Ник стоит неподалеку. Он, похоже, тоже несколько взволнован. Стакан коньяка, выпитого мной две минуты назад, пока не подействовал, и я пытаюсь успокоить себя самовнушением. В конце концов, это только часть игры, говорю я и вешаю свою одежду на спинку стула.
Пол холодный, хоть и деревянный. Тут вообще очень холодно. Надеюсь, это не займет много времени. Подчиняясь указаниям Петера и скрестив ноги, я поджимаю колени к груди, касаюсь стены одной рукой, а вторую подношу к щеке и замечаю, что мои пальцы чуть дрожат. Лежа в этой нелепой позе на боку, я пытаюсь не смотреть в камеру, но вместо этого натыкаюсь на взгляд Ника – блестящий и почти безумный, – и меня бросает в жар. Я не могу оторваться от его глаз и невольно замечаю, как взгляд буквально ощупывает меня, скользит по моему телу, и в этом есть что-то пугающее и возбуждающее одновременно. Ник никогда не смотрел на меня так. Хотя и я никогда еще не лежал перед ним полностью обнаженным. И сейчас, когда он подходит к Петеру и что-то тихо говорит ему, я не вполне понимаю, что он хочет сделать.
Я зажмуриваюсь и пытаюсь расслабиться, но даже теперь мне не удается избавиться от ощущения, что Ник смотрит на меня. Когда я снова открываю глаза, очертания предметов вокруг слегка расплываются – может быть, это подействовал алкоголь, а может, я случайно принял не те таблетки. Петер улыбается – видимо, словам Ника, – и выключает камеру, когда я подношу ладони к лицу, чтобы протереть глаза. Руки уже почти не дрожат, хотя сознание пока не хочет проясняться.

Я слышу шаги. В следующую секунду сильные теплые пальцы обхватывают мои запястья, и я вижу Ника в полуметре от себя. Он уже без рубашки, и я непроизвольно мысленно отмечаю, что у него очень красивые плечи и грудь. Красивее даже, чем у Марка Алмонда, который был моим первым парнем. Но это же не значит…
Обняв за талию, Ник рывком переворачивает меня на спину, затем наклоняется и жадно целует в губы. Я не успеваю среагировать, только инстинктивно упираюсь ладонями в его плечи, пытаясь оттолкнуть, потому что я совсем не уверен, что хочу этого. Но Ник не спрашивает, он крепко держит меня, одной рукой заставляя выпрямить ноги, он снимает с себя брюки и ложится сверху, прижимая меня спиной к холодному полу и не позволяя шевелиться. Я растерян, я не знаю, что делать, я слишком хорошо отношусь к Нику, чтобы сопротивляться более ожесточенно и причинить ему боль, но я не готов к тому, что он сейчас делает со мной.
- Не надо, – выдыхаю я, – Ник, не делай этого, пожалуйста…
Но он снова больно впивается губами в мои губы, лихорадочно водит горячими ладонями по моим бедрам, животу, груди, и ему абсолютно все равно, нравится мне это или нет, он уже слишком возбужден. И тело отказывается повиноваться, когда он грубо раздвигает коленом мои ноги, когда он входит в меня одним резким движением и шепчет:
- Ты мой, Бликса, ты только мой…
Голос Ника изменился до неузнаваемости, в нем нет ни капли нежности или сомнения, в нем только инстинкты и безудержное желание. Я вскрикиваю от боли и царапаю ногтями пол, чтобы не ударить Ника. Он жарко и часто дышит и порывисто двигается, проникая еще глубже, заставляя меня издавать сдавленные стоны, а мое тело – мучительно напрягаться в последней безнадежной попытке защититься, но от этого только становится еще больнее. До крови закусив губу, я крепко зажмуриваюсь, запрокидываю голову и снова и снова и снова пытаюсь расслабиться, потому что Ник в любом случае сделает то, что хочет, так пусть хотя бы не будет так дьявольски больно. Горло сжимается, я задыхаюсь, ловлю ртом воздух, но его все равно не хватает, и у меня темнеет в глазах. Почти теряя сознание, я слышу, как Ник хрипло стонет от наслаждения, ощущаю, как он сжимает меня в объятиях совсем сильно, еще несколько секунд, и в полной темноте я не чувствую уже больше ничего.

На языке – сладкий вкус глазури от таблеток.
В пальцах – гладкие грани стекла.
- Keiner kommt raus aus diesem Haus, – шепчет мне Франк Цигерт своим бархатным голосом.
- Бликса! – кричит Петер прямо мне в ухо.
От неожиданности я вздрагиваю и оборачиваюсь. Стакан выскальзывает из пальцев, падает на пол и разбивается, обдавая мои босые ступни холодными янтарными брызгами.
- Твой выход, – улыбается режиссер.

Самоубийца

пейринг : Thomas Hostnik/Milan Fras /Laibach/
ретинг: детский
от автора: сильно заморочная штука, Томас Хостник – участник группы до 1982 года. в 1982 году повесился в сарае. было вокалистом до прихода Милана.

Вечер властно накрыл тихую пустоту улиц. Я проблуждал сегодня весь день по городу, боясь вернуться к самому себе и произнести вслух свое пугающее и сладкое решение. Высказанное суть решенное суть осуществленное. Меня всегда влекло к смерти. Только в детстве, незагаженном воспоминаниями и жизнью, мои мысли были светлыми и легкими настолько, что их вряд ли можно было назвать мыслями. Они не были о смерти. В восемь лет я сорвал ромашку, и до меня по-детски неосознанно дошло: смысл жизни – великий блеф. У всех смысл жизни один – смерть. И все мы к ней планомерно идем. Вот то сокровенное, что хранит нас целыми и невредимыми для смерти, вот та неистовая сила, что толкает нас к ней.
На уроке политграмоты, разглядывая фотографию Мавзолея, я понял главное: я есть – это жизнь, меня нет – это смерть. И мысль о смерти, как о неком божестве, требующем служения, заполнила меня. Может быть, я сам всего лишь чья-то мысль о смерти.
В некотором роде, мне повезло с окружением. Псевдосоциалистическая эпоха личной разрозненности, когда быть коммунистом означало есть от пуза и спать вполглаза, а не быть им – тихариться по углам и прикидываться собственной тенью, породила целое поколение людей отрешенных от реальности, живущих в своем мире отнюдь не сладких грез. Мысли были едва ли не единственным, что правительство не могло проконтролировать, однако внешние проявления мыслительной деятельности уничтожались безжалостно. Потом Советы и сами перестали думать, действуя в соответствии с махровыми штампами. Мы поняли это, когда нам запретили использовать наше название и логотип. Более того, даже выступать мы должны были анонимно. Какая тупость! Мы были лишены имени, но не сущности, поэтому мы и переживем многих. Только я вряд ли это увижу.
Не стоит думать, что не люблю жизнь, просто смерть я люблю больше. Когда мне говорили: Бога нет! – я пожимал плечами – я это давно знал. Мне не нужно было спасения, я плавал в бесконечных безднах своего духа, плескаясь в иррациональном. Вместо бога я выбрал себе смерть. И когда я видел похоронную процессию, меня одолевала зависть.
А как же любовь, спросите вы? То, что должно, по идее, привязывать нас к крошечному, личному, кусочку бытия? Я любил себя более всего. Моя любовь не могла реализоваться в убогих рамках жизни. Но у меня был шанс реализовать ее в смерти. Ха, самоубийство как высшая форма любви к себе.
Итак, подытоживая – стремление к смерти неопознано и пути его неисповедимы.
Последняя остановка на пути к смерти – я влюбился. Это случилось настолько стихийно и нелепо, что вся моя тщательно спланированная жизнь – акция смерти – едва не полетела в Тартары. Хотя… Почему остановка? Влюбленность и была вновь придуманным и в то же время древним, как мир, изощреннейшим способом самоубийства.
Милан мне нравился с самого начала. Я почуял в нем мир – изломанный, жестокий и острый – не мир, а осколок. Этот мир мне чем-то импонировал, он был так похож на мой собственный. Этого было достаточно, чтобы возбудить сначала какое-то нездешнее любопытство, относительная духовная близость дала толчок, и я почуял смерть. Основное различие между нами состояло том, что я сделал смерть своей жизнью, он же видел смерть абсолютно во всем. Он жил в экзистенциальном морге. Когда он напишет потом « Das ist das Ende» он выскажет то, что видел стократ, и что поражало его своей нелепостью. Он был пропитан ощущением конца, однако любил обставлять завершенность с неуловимой эстетикой и явным пафосом homo vitus. Отсюда и пошли хоралы и оперные моменты. Мне было все равно, я уже был там…
Часто во время наших странных вечеринок, забившись в угол, я следил за Миланом… И тайная недостижимость любви — любви в высшем смысле этого слова — мучила меня… И еще более меня мучило то, что я называл это любовью. И именно за это чувство недостижимого, так неожиданно возникшее на моем незамысловатом земном пути я и уцепился. Этот легкий, мимолетный знак об ирреальном говорил мне о том, что вот теперь наконец надо свести счеты с жизнью. Пора.
Притяжения тел мы не ощущали. Гуляя по ночным улицам и обнимаясь после удачных концертов, мы лишь чувствовали сладостное тепло обреченности. Однако сегодня, под осушающей душу ночной мглой, я вдруг осознал, что последнее прикосновение, которое мне бы хотелось испытать, должно быть его прикосновением. Не есть ли это величайший аспект физической любви – прикосновение?
Seit wann, Sohne der Wahrheit, seid ihr Bruder der Nacht?
Он обнял меня, спокойно, без напряжения внезапно вспыхнувшей страсти, и огни витрин окрасили его руки в кровавый цвет.
Was hat eure Hande blutrot gemacht?
Я боялся боли даже перед лицом смерти. «Убей меня быстро», – просил я его, касаясь губами щеки. Милан окатил меня светлым взглядом, покачав головой.
Der Ausbruch in der Nacht ist die Blute des Leids,
Мit ihr kann nichts entschuldigt sein.
Я хотел темноты, а он все смотрел на меня. Скрыться в ночи, от него, от светлых глаз, от такого беспощадного взгляда.
Unbeflecktes Bildnis, Lichter ohne Pein,
Schauriger Nachte Schutz allein
Я оторвался и побежал прочь. Почему только одного прозрачного спокойно-любящего взгляда достаточно, чтобы разнести в щепки любые обязательства перед вечностью?
Zum hundertsten Male zersplittert der Spiegel der Welt,
eure Mueh’ ist vergeblich; wir haben die Nacht ueberwunden.
Я бежал все быстрей, несся по пустым темным улицам, не видя препятствий и не чувствуя преград. Так откуда же взялся это трамвай?
Unsеre Schuld ist beglichenм
und unser das Licht
Продолжаю рассказ вслед за последним написаным стихотворением, бесполезными стараниями Милана обращенного в реквием Laibach – умершего еще не родившись и в то же время продолжающего жить до сих пор. Здесь нет ничего, только угнетающая воля к смерти, не сглаженная теми милыми идеями, которые помогали нам ранее. Мы наблюдали смерть тела, теперь наблюдаем смерть души. Как это все нелепо и жутко. Медленно копошащиеся гноящиеся души, агонизирущие на различных стадиях распада. Мне и страшно, и спокойно одновременно. Я готов кануть в никуда, из одной бессмыслицы в другую…Только одно меня мучает… А что, если моя любовь, непонятная, неземная, все же что-то значила? Что, если была она наполнена каким-то небывалым смыслом и таинством, которое не дает мне покоя сейчас, на краю времени. И встречая вновь прибывших, я с каждым разом боюсь все сильнее, что в неприкаянной и охваченной небытием душе я узнаю Милана…

Silence is sexy
пейринг: Бликса Баргельд /Einstuerzende Neubauten/, Ник Кейв.
рейтинг: NC-17
от автора: время повествования относится к тем веселым временам, когда Бликса был в группе Bad Seeds на гитаре.

Бликсу нашли на его любимой свалке. Он мирно спал в своем многострадальном плаще, первоначальный цвет которого уже было невозможно установить, и прижимал к сердцу бутылек из-под нашатырного спирта, найденный, судя по всему, тут же. Проснулся он неохотно и на вполне резонный вопрос – что он тут делал, ответил, что смотрел в лужи на небо. Ник был человеком спокойным и терпеливым, но в этот раз из-за очередного выбрыка этой творческой личности у них навернулся весь гастрольный график…
Бликса тащил с собой со свалки ржавую пилу, и по причине этой находки пребывал в превосходном состоянии духа. Пила подпрыгивала на ухабах и тихонько звенела, жалуясь на нарушенный помойный покой. От запаха, исходящего от Баргельда, дохли не только мухи, но и все имеющиеся в природе микробы. Но Ник все же завел его к себе в студийную комнату и добросовестно сделал попытку завести разговор на вечную тему: «доколе?..» В ответ его гитарист, нервно расхаживая по комнате, картинно запустил обе руки в грязные отросшие волосы и разразился бессвязной речью.
- Ник, после войны ничего не было, понимаешь, ничего. Это мы, да-да, это мы все сделали. И лайбах, и раммштайн брали у нас автографы и признавались в любви. Это мы им дали звук. И ритм. Традиция немецкой песни была прервана, я не могу ее снова возродить, не могу, понимаешь? Я отдам гимны им – тем, кто будет после нас. Мне остается только звук. И человек… Резка и протяжка, резка и протяжка, резка и протяжка… Бликса хлопнулся на колени посреди кабинетика, явно впав в транс, полностью игнорируя реальность.
- И люди, они будут жить вечно. Те, что мы запишем. Ник, представляешь? – Баргельд неожиданно подскочил к опешившему другу и притянул его к себе за лацканы пиджака.
- Я уже записал, как он родился. Я протянул микрофон в роддом ночью, женщины кричали и рожали, кричали и рожали.. Я выберу мать моему человеку сам. Я нарежу его рождение из десятка уже родившихся… Все увидят, как он растет, как ходит по комнатам, как учится, как дышит, как говорит, как умирает. Но он переживет всех нас. А мне остается только звук…
Бликса дышал в лицо Нику, безумно тараща на него дикие глаза, и в голову последнего приходили нехорошие мысли о явно нестабильном психическом состоянии коллеги по музыкальному цеху. Он резко вырвался.
- Все, хватит! Я беру другого гитариста. А ты занимайся своими шедевральными проектами, если будет на что.
Баргельд мгновенно стал похож на обиженного ребенка, недоуменно зыркающего исподлобья выпуклыми глазами.
- Значит, ты с ними? С американцами? Ты хочешь их гамбургеров, их жирных женщин, их антимузыки? Ты переметнулся к ним?
- Ты мне уже все мозги проебал своими идеями. – злобно огрызнулся Ник, у него было муторно на душе.
- Проебал… Мозги проебал… – забормотал Бликса, возбужденно заламывая руки. – Я тебе больше не нужен, да? Проебал мозги…
Он рассмеялся непосредственно, как ребенок или маньяк.
- Слушай, приходи завтра к нам, я тебе покажу что-то интересное. Нет, нет, – Баргельд протестующе выставил какую-то красную, с синевой, как тушка мороженой рыбки, ладонь. – Я не буду тебя уговаривать, просто приходи. Будем только ты и я.

Нельзя сказать, чтобы Ника мучили какие-нибудь предчувствия. Он хорошо выспался, вкусно позавтракал, и направлялся в студию, тихо радуясь, что предстоит последняя в ближайшем обозримом будущем встреча с этим ненормальным.
Студия Einsteuzende Neubauten у людей непривычных вызывала ассоциации то ли с монтажной мастерской, то ли с распределительным пунктом приема железного лома, то ли с центром ремонта аудиотехники. Во всяком случае, если бы не обилие микрофонов, Ник сам бы никогда не идентифицировал это помещение со студией звукозаписи. Микрофоны были включены, Бликса, подтверждая полное отсутствие логики, закричал ему из угла:
- Тихо, идет запись!
Никого, кроме них, не было. Ржавая пила, позаимствованная вчера на свалке, мирно валялась у него под ногами, напоминая мостик между порогом и стоящими посередине студии невесть откуда раздобытыми тисками. Пила по-акульи скалилась на Ника, она была уже полностью отчищена от ржавчины и грязи, чего нельзя было сказать о Бликсе. Он был во вчерашнем плаще, только вокруг шеи у него была обмотана веревка, изо всех сил старающаяся сойти за шарф.
- Тут два выхода, – возбужденно потянул его за рукав Бликса. – Один на колонки, через усилок, второй – на запись, я все пишу, чтобы ничего не упустить. Иди сюда, только по ней. – Баргельд показал на лежащую пилу.
Ник наступил, пила невнятно и зловеще загрохотала усиленными раскатами грома. Шаг. Еще шаг. И только тогда он увидел в руках у Бликсы кусок арматуры. Потом Кейв уже ничего не видел – после сильного, но в то же время осторожного удара по голове.
Очнулся он от боли в висках. Понял, что стоит на коленях, со связанными за спиной руками, с нелепо вывернутой набок головой, намертво зажатой в тисках, лицом к суетящемуся Бликсе. Тот возился около дрели, которая никак не желала включаться.
- Что.. Что это такое?.. – ничего другого Ник прохрипеть не смог.
- Тихо, тихо! – нервно завопил Баргельд. – Идет запись. Я сейчас буду ебать тебе мозги.
Дрель, наконец, заработала. Последнее, что видел Ник сквозь пелену боли, было смертельно быстро вращающееся сверло. Ему повезло – он потерял сознание еще до того, как Бликса стал сверлить ему череп.
Пять аккуратных дырочек по кругу. Кожа на лбу мешала, собиралась в складки, рвалась клочьями по краям. Кровь красиво брызгала крошечными капельками на руки и тиски, на грязные манжеты и старую дрель. Многократно усиленный динамиками вой заставлял забытую было пилу тонко и противно звенеть. Потом пришла очередь тонкого напильника. Бликса осторожно выпилил по высверленным отверстиям круг диаметром сантиметров шесть. Ласково, почти нежно, вытер со лба Ника начавшую засыхать кровь, расстегнул ширинку и, достав тонкий как карандаш хуй, мазнул по сухим, безвольно приоткрытым губам Кейва. Затем с видимым усилием и гримасой боли пропихнул его в просверленное во лбу Ника отверстие, предварительно расковыряв пальцем оказавшиеся неподатливым серое вещество. Потом дело пошло легче. Бликса мерно покачивался, в кашу разъебывая еще теплые мозги, пришептывая: – Тихо… тихо.. идет запись…
Наконец, вцепился худыми крючковатыми пальцами в стиснутую тисками голову, тихонько и торжествующе заскулив. Вынул испачканный хуй, старательно стер с него обшлагом грязного плаща остатки чужого разума и снова спрятал в штаны. До следующей записи.
Рухнув на колени рядом с телом Ника и тяжко застонав, Бликса поцеловал мокрыми губами мертвые глаза, залитые спермой и мозгами.
- Ты будешь жить! Я сделаю так, что ты будешь жить…
Отпустил тиски и, откатив мешком рухнувшее на пол тело, снова повесил снятую с мертвых рук веревку себе на шею. Достал записанный диск и вставил в плеер… Затем затворил дверь студии и отправился отдыхать после праведных трудов на любимую свалку.

и статья под катом С каждым годом появляется все больше людей, не знающих и не помнящих о первоначальном значении термина «industrial» и представителях этого мощного культурного движения 70-х и слушающих современную индустриальную музыку по стилям, имеющую слабое отношение к оригиналу. Будем продвигать анти-исскуство в массы!!! Начну с вас – готы (как с тру, так и с херок).
Начало было положено конечно же не в музыке, а в литературе конца 19 века: корни индустриальной идеологии уходят в традиции радикальной литературы и художественных перформансов футуризма, дадаизма и сюрреализма. Можно только целую статью вам написать по идеологии индастриала, но я музыкой решил вас окультуривать=)
Идея использования шума, как музыкального элемента берет свое начало в манифесте итальянского футуриста Луиджи Руссоло (Luigi Russolo) «Искусство шумов», опубликованном в 1913 году (сцука, прочитать бы полностью)…
Нужно упомянуть и Александра Скрябина, пытавшегося в 20-х годах создать собственный музыкальный строй и эксперементировавшего с взаимодействием звука и света.
Вообще, индустриализация в молодой стране Советов очень сильно повлияла на появление индустриальной музыки. Могу с уверенность сказать, что “индастриал” впервые прозвучал в СССР. Сейчас к сожалению уже никто не рискнет повторить “Гудковую симфонию” Аврамова 1923 года, прозвучавшую в Баку и Москве. Да и многие сомневаются в её исторической точности: немного упоминаний в советской прессе и косвенные доказательства сего величественного проекта. Тогда это было революционно и новаторски гениально. Только молодая республика Советов могла породить такой эксперимент.
“Сегодня Шум – триумфант и суверенно царствует над чувствованиями людей… Музыкальный звук слишком ограничен вариациями тембров… Мы должны разорвать этот замкнутый круг звуков и завоевать
бесконечное разнообразие шумов…”,- Луиджи Руссоло.
С появлением электроники и её использование при генерации звуков повлекло за собой несколько музыкальных революций. Новая техника позволила производить звуки, ранее не сущестовавшие в природе.
В конце 50-х были изобретены синтезаторы. Первым синтезатором стал АНС, сконструированный советским инженером Евгением Мурзиным!!! (эх, если бы не железный занавес, мы бы их всех “подмяли” бы под себя).
Среди первых рок-музыкантов, начавших использовать синтезаторы можно назвать Grateful Dead и Pranksters, Can и Фрэнка Заппу.
К концу60-х в Европе появился progressive-rock и его немецкая разновидность kraut-rock (Can, Tangerine Dream, Klaus Schulze). Из негерманских «прогрессивных» артистов следует особо выделить Hawkwind, Pink Floyd (но только ранний!) и Роберта Фриппа (люблю его пипец).
К 70-му году появились три группы, начавшие играть «индастриел» еще до появления собственно самого «индастриала»: The Residents, экспериментировавших с гитарным нойзом и урбанистическими шумами, Kraftwerk, сочетавшие психоделические минималистические синтезаторные мелодии с жестким машинным поп-ритмом и Sand, начавшие играть «ambient».
Наступил 1974 год…

дизайн еще буду править

теги – по требованию добавлять